Вечер. Кухня. Горит тёплый свет, радио «Маяк» покашливает где-то в углу. Мне три или четыре, пора бы уже спать. Но сначала — очень нужно сделать домик для божьей коровки. Она случайно залетела в окно.

Кровать из спичечных коробков, стол, шкаф, одеяло, листик на ужин. Вот теперь — совсем другое дело. Спокойной ночи, божья коровка!

С утра первым делом бегу на кухню — коробок пуст…

Как так? Неужели ей не понравилось?

Ничего. В другой раз найду коробок получше. И она обязательно захочет в нём остаться

Мне полтора. Родители снимают дачу на лето в Новогорске — старенький летний дюплекс с верандой и полисадником, поросшим крапивой.

Крапива — огромная, ростом с папу. Но в ней живут и плодятся в страшных количествах мои любимые улитки — всех размеров: от гигантских загогулин до особей размером с молекулу.

Никакие ожоги и красные руки не могли остановить меня от улиточной охоты. Со всеми своими трофеями я отказывалась прощаться, принося их домой в качестве домашних животных — таких грациозных и красивых.

Но утром улитки, конечно, оказывались обратно в крапиве. Не так давно я начала догадываться, что уползали они туда не сами.

В деревне Спасское-Лутовиново, где я проводила детство среди многочисленных бабушек (их у меня было целых шесть), на углу нашей улицы стоял дом. За его забором росли огромные, могучие то ли тополя, то ли деревья, оставшиеся ещё со времён динозавров.

Казалось, если идти мимо слишком медленно, они протянут свои мохнатые лапы, подхватят тебя — и утащат куда-то в самую гущу листвы, туда, где ветки касаются неба, и уже никто не сможет тебя найти.

Поэтому я всегда старалась пробегать мимо чуть быстрее, чем нужно. На всякий случай.

В военном городке у бабушки с дедушкой в каждой комнате висело по ковру.

Каждый вечер, ложась спать, я смотрела не телевизор, а стену. Тогда фантазия работала гораздо лучше: она рисовала в моей голове сюжеты сражений злых узоров с добрыми, рыб, поедающих птиц, любовных треугольников. Можно было практически дойти до состояния самадхи.

Куда делся этот навык? Как откатиться до этих настроек? Насколько интереснее было бы жить.

В детстве у меня была короткая стрижка, которую мама называла «как у Мирей Матьё». Увы, французский вайб был неочевиден для тех, кто принимал меня за мальчика.

На помощь приходили колготки: в моём воображении они превращались в длинные густые волосы, как у Вероники Кастро. С такой шевелюрой можно было либо сниматься в кино, либо петь.

Чаще я выбирала второе, придумывая себе радиопередачу, где была и диджеем, и певицей, поющей на максимальной громкости «В нашем зеркале разбииитом» — и, конечно, красавицей с невероятно роскошными волосами.

Лето, огород. Пока дедушка с бабушкой пытались приобщить меня к благородному труду — тяпать картошку, полоть клубнику, давить колорадского жука, — я занималась продажей только что выдернутых сорняков, пересчитывая пачки свежих ивовых листьев.

Физический труд уже тогда давался мне хуже умственного.

Я раскладывала сорняки перед собой в аккуратные пучки и терпеливо ждала — пока два самых постоянных моих покупателя не заплатят мне честно за мокрицу, и мы вместе пойдём домой ужинать.

В те далекие времена, когда еду готовили своими руками, бабушка по вечерам традиционно бралась за лепку пельменей. Пышное, мягкое дрожжевое тесто так и манило, вываливаясь из миски, и мне отчаянно хотелось его попробовать.

Сырое тесто, конечно, есть мне никто не позволял, но я украдкой отщипывала кусочки и лакомилась ими под столом.

Я уже не узнаю, замечала ли это бабушка, но даже последующие спецэффекты с животом не могли отвадить меня от этого удовольствия.

Мой первый взрослый велосипед мы с папой купили на Соколе — красный, складной, блестящий.

Кататься разрешалось только по полю и улицам СНТ, под строгий договор в двух экземплярах: я обязуюсь не выезжать на проезжую часть, иначе — изъятие велосипеда на всё лето. Конечно, я нарушила договор почти сразу.

Дорога в Петрищево была слишком хороша: с подъёмами и спусками, коровами на лугах, пшеничными полями, бешеными огурцами, одинокими берёзами и бескрайним простором, от которого веяло осенью — и последними каникулами детства.

Каждый вечер перед сном я просила папу показать птицу.

Птица должна была грозно махать огромными крыльями и будто бы пытаться утащить меня в своё воображаемое гнездо. Не знаю, почему детям нравится это лёгкое щекотание страшилками, но я исключением не была.

Как бы папа ни уставал за день, птица была обязательным ритуалом. Иногда папа сам превращался в птицу, а иногда она появлялась в виде тени на стене. Тень возникала от голубоватого света телевизора, на котором шли очень серьёзные взрослые передачи на ОРТ или НТВ — те, что начинались после Хрюши и Степашки.

Когда представление заканчивалось, папа ставил перед моей кроватью стул и вешал на него вещи так, чтобы они закрывали свет от телевизора.

«Ну всё, теперь носом к стенке — и спать!».

Так я и делала. Отбой, значит, отбой. Дочь офицера, как-никак

Зимний вечер. Мы с семьёй едем куда-то в гости на красной папиной девятке. В какой-то совсем другой район, в чужую светлую квартиру, где есть настоящая фритюрница из тиви-шопа и Полароид. Где можно играть новыми игрушками, есть картошку фри и разглядывать множество невиданных ранее вещей.

На обратном пути я смотрю из окна машины в окна домов. Зелёные, красные, жёлтые, мерцают огоньки.

И так интересно, что там за шторами? Как живут люди? Как пахнет их квартира? Может быть, они сейчас смотрят телевизор или готовят вкусный ужин?

Это любопытство у меня до сих пор. Это моё guilty pleasure. Идёшь мимо какой-нибудь пятиэтажки, смотришь в чужие окна, любуешься разноцветными огнями, вдыхаешь едва уловимый запах жареной картошки с грибами с первого этажа — и так становится уютно и хорошо)